Популярные темы

«Послы джаза»: как госдепартамент США с помощью музыки боролся с советской пропагандой

Дата: 24 мая 2020 в 10:27 Категория: Новости культуры



Телевидение Би-би-си показало фильм «Послы джаза» — о том, как в холодной войне между советской и американской пропагандой использовались джаз и джазовые музыканты. Корреспондент Русской службы Би-би-си по вопросам культуры Александр Кан вспоминает, как это было с «другой стороны».

Еще в самом начале 1950-х, когда стало ясно, что Советский Союз обладает не только атомной, но и водородной бомбой, и что «горячая война» между идеологическими антагонистами принесет гибель всему человечеству, на первый план вышла война холодная — борьба за доминирующее положение в мировом общественном мнении.

Именно с этой целью — привлечь на свою сторону мнение людей по всему миру — в 1953 году указом президента Эйзенхауэра было учреждено Информационное агентство Соединенных Штатов (USIA).

«Во многих странах мира люди еще не определились, на чьей стороне они стоят в борьбе между свободой и рабством. Эти страны имеют ключевое значение, так как, если они будут для нас потеряны, с ними уйдут стратегические регионы и невосполнимые ресурсы», — говорилось в программном заявлении USIA. Частью USIA была радиостанция «Голос Америки», вещавшая на коротких волнах на разных языках мира.

Был, однако, один аспект американской жизни, о котором USIA и «Голос Америки» предпочитали умалчивать — расовая сегрегация. Но зато пристальное внимание ему уделяла советская пропаганда. И с энтузиазмом рассказывала о нем не только гражданам СССР, но и по всему миру.

Еще в 1932 году советский режиссер-мультипликатор Иван Иванов-Вано снял анимационный фильм об угнетении чернокожих в Америке «Черное и белое» на тексты Владимира Маяковского, в качестве музыкального сопровождения которого звучал знаменитый спиричуэл Motherless Child в исполнении афроамериканского певца-коммуниста Пола Робсона.

В разгар «холодной войны» в 1950-е годы советские пропагандистские разоблачения лицемерия американских утверждений о свободе на фоне расового неравноправия и дискриминации только усилились. Тем более что американские реалии подбрасывали тому достаточно поводов.

История о суде Линча в 1955 году над 14-летним чернокожим подростком Эммеретом Тиллом за то, что он позволил себе в свободной манере разговаривать с белой женщиной в штате Миссисипи, и о последующем оправдании его убийц разнеслась по всему миру и всячески педалировалась направленной на внешний мир советской пропагандой.

Правдивость истории отрицать было невозможно, и она нанесла колоссальный ущерб международному имиджу США. Расовая проблема стала ахиллесовой пятой американской дипломатии и американской пропаганды.

6 января 1955 года «Голос Америки» на английском языке запустил в эфир первый выпуск новой программы Jazz Hour («Час джаза»).

Джаз, тогда еще практически запрещенный в странах советского блока («Сегодня ты играешь джаз, а завтра родину продашь!», «От саксофона до ножа — один шаг» — таковы были расхожие лозунги советской пропаганды в период борьбы с космополитизмом рубежа 40-50-х годов), в недрах Госдепартамента воспринимался как одно из действенных идеологически-культурных орудий в распространении американских ценностей и американской культуры.

Ведущим » Часа джаза» с первого же выпуска программы стал 35-летний Уилис Коновер. В своей прошлой жизни ни специалистом, ни большим знатоком джаза он не был, но, как и все молодые люди его поколения, с удовольствием слушал самую популярную тогда в Америке музыку.

В 1942 году он был призван в армию и в армейском клубе под Вашингтоном стал активно перебирать и ставить на проигрыватель одну за другой имевшиеся в фонотеке клуба джазовые пластинки. Одна из официанток была настолько впечатлена энтузиазмом молодого солдата, что представила его своему мужу — менеджеру местной радиостанции.

По окончании службы Коновер получил место диджея джазовой программы, единственной на то время в американской столице.

Когда в руководстве «Голоса Америки» приняли решение запустить в эфир джазовую программу, Коновер стал естественным выбором на место ее ведущего. Как и все ведущие программ «Голоса Америки» на английском языке, Коновер говорил нарочито медленно, очень четко артикулируя каждое слово, отдавая себе отчет в том, что слушателям в разных странах мира иначе понимать его будет трудно.

Обаяние Коновера, его чарующий, обволакивающий баритон и умение ненавязчиво знакомить слушателя с лучшими образцами подлинно американской музыки в конце концов победили. Миллионы любителей джаза по всему миру каждый вечер примыкали к своим радиоприемникам и благодаря Уилису Коноверу знакомились с новыми записями и слушали старую классику джаза. Нередко в свою студию он приглашал джазовых звезд, которые рассказывали о своей работе и своей музыке.

И хотя в своей программе политических тем Коновер не затрагивал, идея свободы — как главного смысла и главного содержания джазовой музыки и главной идеи американской жизни — сквозной нитью проходила через все его передачи.

«Джаз гарантирует всем музыкантам абсолютную свободу. Свободу в рамках взаимопонимания и сотрудничества. Это же и главная идея Америки», — говорил он.

23 мая 1956 года великий трубач и певец Луи Армстронг и его All Stars играли перед 100-тысячной аудиторией в городе Аккра, столице тогда еще британской колонии Золотой Берег, которая вот-вот, уже через полгода, превратится в независимую Гану.

Армстронг впервые выступал в Африке и был поражен тем, как слава о нем и музыка, которую он играет — музыка американская, но корнями своими уходящая сюда, в Африку — достигли далекого континента.

В Вашингтоне выступление Сатчмо -так в Америке любовно называли ставшего к тому времени уже любимцем всей страны добродушного и обаятельного певца и музыканта — не прошло незамеченным.

Самые прогрессивно настроенные политики в Вашингтоне стали понимать, что джаз может стать сильным оружием в борьбе за умы и сердца обретающих независимость стран бывших колониальных империй. И нести его в мир можно и нужно не только на радиоволнах.

Однако для этого, для организации спонсированных государством гастролей, нужны были деньги — куда более серьезные, чем те, которые шли на программы «Голоса Америки» .

Американский Конгресс, состоявший из людей достаточно консервативных взглядов, многие из которых к тому же представляли расистки настроенный Юг, отнюдь не был готов выделять деньги на «фривольную» джазовую музыку, исполняли которую, по большей части люди, которых они относили к второму сорту.

Пробить лед сопротивления смог один человек — Адам Клейтон Пауэлл, первый в истории Америки чернокожий конгрессмен на Капитолийском холме. Он не только не боялся поднимать расовые проблемы в Конгрессе, но и открыто бросал вызов господствовавшей в американской столице сегрегации, демонстративно ныряя в бассейн Конгресса, на котором, как это было тогда еще повсюду заведено в Америке, красовалась надпись «Только для белых».

Как и многие образованные афроамериканцы, Пауэлл был горячим приверженцем джаза, дружил с Дюком Эллингтоном. Женой его была популярная джазовая певица, пианистка и актриса Хейзел Скотт, так же, как и ее муж, активно высказывавшаяся по расовым проблемам.

В своем лице Пауэлл и Скотт объединяли силу нью-йоркского шоу-бизнеса и вашингтонской политики.

Пауэлл был первым американским политиком, осознавшим необходимость активного привлечения на сторону Америки зарождающихся независимых государств «третьего мира». Невзирая на запрет президента Эйзенхауэра и госсекретаря Джона Фостера Даллеса, он, самостоятельно заручившись журналистской аккредитацией, отправился в 1955 году в Индонезию, на так называемую Бандунгскую конференцию 28 стран Азии и Африки, которая положила начало Движению неприсоединения. Вопреки опасениям официального Вашингтона, он там не критиковал, а защищал Америку.

«Через расовые меньшинства у нас в стране мы можем установить прочные связи со странами Африки и Азии в противовес коммунистическому влиянию», — так он объяснял цель своей поездки. Свою политику он называл «либеральный антикоммунизм».

«Сool war» вместо «cold war»

По возвращении в Вашингтон Пауэлла встретили в Конгрессе стоячей овацией. Он почувствовал, что теперь может реализовать свою давнюю мечту — с помощью афроамериканской музыки привлечь на сторону Америки умы и сердца людей «третьего мира» и улучшить имидж Америки во всем мире.

Ему удалось убедить в этом и президента Эйзенхауэра, и чиновников из Госдепа, и в конце концов, стоя на ступенях Конгресса, он смог объявить о создании программы «Послы джаза». Рядом с ним стоял, как он сказал, его «прекрасный друг» — знаменитый джазовый трубач Диззи Гиллеспи.

Гиллеспи, держа в руках свою фирменную изогнутую трубу, провозгласил: «Это мое оружие. Холодную войну мы превратим в войну прохладную». Он употребил слово «cool», которое к тому времени означало уже не только «прохладный», но и было названием моднейшего джазового стиля cool jazz и стало уже вовсю употребляться в значении «стильный, модный, крутой».

«Для меня было большой честью стать первым музыкантом, представляющим Соединенные Штаты с такой культурной миссией. Идея мне нравилась, но я не собирался в этих поездках извиняться за расовую политику США или ее оправдывать», — писал много лет спустя в автобиографии Гиллеспи.

Смешанный черно-белый ансамбль Гиллеспи побывал в Турции, Сирии, Иране, Пакистане. В Турции их настигло сообщение о штурме антиамерикански настроенными греческими студентами посольства США в Афинах. Гиллеспи был немедленно откомандирован туда, специально выступил в университете, и те же студенты, которые чуть ли не накануне с гневом выкрикивали антиамериканские лозунги и забрасывали камнями здание посольства, с восторгом приветствовали американского джазмена.

Воодушевленные успехом, чиновники USIA решили задействовать главный джазовый козырь — Луи Армстронга, тем более что на его счету уже были крайне успешные концерты в будущей Гане.

Армстронг был в середине 1950-х годов, до Элвиса Пресли, самым популярным американцем в мире. Его турне по Европе пользовались таким успехом, что концертную запись из Европы фирма Columbia Records — безо всякой связи с программой USIA — назвала «Ambassador Satch» («Посол Сатч»).

New York Times в заголовке своей опубликованной на первой странице газеты статьи пошла еще дальше: «У Соединенных Штатов есть секретное звуковое оружие — джаз».

Армстронг, впрочем, при всем своем благодушии, был не такой уж послушной марионеткой. Еще на том самом памятном концерте в Аккре в присутствии будущего первого президента независимой Ганы Кваме Нкрумы он спел классический стандарт Фэтса Уоллера Black and Blue:

«I'm white inside, but that don't help my case/'Cause I can't hide what is in my face/My only sin is in my skin/What did I do to be so black and blue?»

(«Внутри я бел, но что с того?Лицо я спрятать не могу/Мой единственный грех — моя кожа/Чем я так провинился, почему я так черен и так печален?»)

Тем не менее в конце 1956 года стало известно, что Армстронг станет следующим в программе «Послы джаза» и что отправится он не куда-нибудь, а прямо к главному идеологическому сопернику — в Советский Союз. Переговоры между USIA и менеджментом артиста продолжались всю первую половину 1957 года вплоть до очередного взрыва расового противостояния в Америке.

В сентябре в городе Литл-Рок в штате Арканзас девять афроамериканских детей, записанных родителями в преимущественно белую школу, были не допущены к занятиям — путь им преградила расистски настроенная толпа. Губернатор штата Орвел Фобос стал на сторону расистов, полиция поддержала толпу.

Президент Эйзенхауэр отказался послать на защиту прав чернокожих федеральные войска. Конфликт и разразившийся в связи с ним скандал вылился на страницы не только американской, но и мировой прессы.

Армстронг не остался в стороне: «То, что происходит в Литл-Роке, антиконституционно, и, если меня спросят об этом в России, я так и скажу», — говорил он в интервью. Президента он назвал двуличным лицемером, а губернатора Фобоса «необразованным говнюком». И добавил: «Правительство может идти ко всем чертям!»

На этом все переговоры о гастролях музыканта в СССР были завершены. Программа «Послы джаза» оказалась под угрозой.

С момента инцидента в Литл-Роке не прошло и месяца, как по престижу США был нанесен гораздо более серьезный удар, ставший известным в Америке и по всему миру русским словом sputnik — 4 октября 1957 года СССР вывел на орбиту первый в истории искусственный спутник Земли.

Один из самых авторитетных и уважаемых представителей художественной интеллигенции Америки, чернокожий музыкант и композитор Дюк Эллингтон, в равной степени потрясенный событиями в Литл-роке и спутником, опубликовал статью «The Race for Space» название которой из-за двоякого смысла слова race в английском языке можно перевести и как «Гонка за космос» и как «Раса за космос».

«Я, как и многие другие негры, искренне убежден, что расовые конфликты, основанные на цвете кожи, национальном происхождении и тому подобном, приковывают Соединенные Штаты к земле. Тем временем русские, пользуясь нашей неспособностью разрешить наши расовые проблемы, идут вперед», — писал Эллингтон.

Госдепартамент из-за отказа Армстронга оказался в трудном положении, однако в программу «Послы джаза» было уже вложено огромное количество усилий и средств — даже не столько финансовых, сколько имиджевых, идеологических. Джаз активно позиционировался как прогрессивная модернистская культура современной Америки, конкурировать с которой Советский Союз был не в состоянии. Расовые отношения в стране, говорили ее сторонники, несмотря на срывы, подобные Литл-Року, все же улучшаются, и отказаться сейчас от программы «Послы джаза» будет означать признать поражение в этой культурной дуэли и тем самым — в одном из неожиданно ставшим важнейшим сегменте холодной войны.

Тем временем оживились и существовавшие до сих пор практически в подполье джазмены Восточной Европ, воспитанные на программах Уилиса Коновера и почувствовавшие значительные культурные послабления послесталинской оттепели. В Польше, в СССР, в других странах соцлагеря стали появляться джазовые ансамбли и открываться джазовые клубы. Первый в СССР джаз-клуб «Д-58» открылся в Ленинграде в 1958 году.

Возобновившаяся в феврале того же 1958 года программа «Послы джаза» включала в себя уже не только страны Ближнего Востока и Африки, но и впервые коммунистическую страну — Польшу. Новым «послом» был назначен пианист и композитор Дейв Брубек, опять-таки со смешанным черно-белым квартетом, который должен был залечить нанесенные Литл-Роком и отказом Армстронга раны.

В Турции Брубек и его саксофонист Пол Дезмонд открыли для себя непривычные, новые для западной музыки ритмические структуры, которые составили основу вышедшего год спустя революционного для джаза альбома Time Out.

А в Польше они побывали на родине Шопена — любимого композитора Брубека, и в заключительном концерте тура квартет исполнил перед замершим в благоговейном трепете залом только что написанную и посвященную Шопену композицию Брубека с польским названием Dziekuje — «Спасибо».

«Это не был обычный тур. Мы знали, что едем туда общаться с людьми и прекрасно осознавали свою «посольскую» миссию», — рассказывал годы спустя сопровождавший отца в турне тогда еще подросток Дариус Брубек.

К 1960 году раны от инцидента в Литл-Роке затянулись, и Госдепартаменту удалось уговорить Армстронга отправиться в полуторамесячный тур по 14 странам Африки.

В Конго Армстронг угодил в самый разгар военного переворота, ареста первого премьер-министра обретшей независимость страны Патриса Лумумбы и начавшейся в связи с этим гражданской войны за контроль над богатыми минеральными ресурсами страной. Ходили слухи, что за переворотом и отстранением от власти придерживавшегося левых взглядов и поддерживавшегося Советским Союзом Лумумбы стояло ЦРУ.

Армстронг в роли чуть ли не официального посланника США благоразумно воздержался от политических высказываний, но самое поразительное заключалось в том, что в те дни, что он находился в стране, противостояние прекратилось. Все, вне зависимости от своих политических взглядов, были едины в восхищенном преклонении перед выступавшим на главном стадионе столицы Конго Леопольдвиля американским джазменом. Армстронгу буквально удалось остановить войну.

«Это была дипломатическая миссия высшей степени деликатности и тонкости. Вопрос в том, кто справился бы с нею лучше — [госсекретарь] Джон Фостер Даллес или же Сатчмо?» — задавался риторически-саркастическим вопросом журнал New Yorker.

Африканский тур оказался невероятно успешен и для самого Армстронга, и для организовавшего его Госдепартамента. Лицо Америки, добродушного и обаятельного Сатчмо, по всему континенту встречали с неизменным обожанием и восторгом.

Лумумбу, впрочем, это не спасло. Через три месяца после тура Армстронга, в январе 1961 года, он был убит. Многие историки теперь склонны считать, что Армстронг помимо своей воли оказался прикрытием и отвлекающим маневром для действий ЦРУ в Конго.

С приходом к власти президента Кеннеди в 1961 году вопрос подъема международного престижа Америки вновь стал во весь рост. Конфронтация холодной войны никуда не ушла — кубинский кризис, Берлинская стена — но проблема мирного сосуществования и культурного обмена все больше и больше выходила на первый план. Вновь всплыла сорвавшаяся в 1957 году в связи со скандалом вокруг Литл-Рок идея отправить «посла джаза» в СССР. Но на сей раз это был уже не Армстронг.

Весной 1962 года Никита Хрущев утвердил план двухмесячного турне по шести городам Советского Союза звезды американского джаза 30-х годов, «короля свинга» Бенни Гудмена и его смешанного черно-белого оркестра. Впервые американские джазмены выступали в СССР.

Интерес к турне с обеих сторон был огромный. Оттепель принесла смягчение прежде нетерпимого отношения к американской культуре в СССР, и советские музыканты и любители джаза воспринимали эти гастроли как знак окончательной легитимизации любимой музыки. В США же их видели как способ внедрения в сознание советских людей американских ценностей и американского образа жизни.

Оркестр Гудмана выступил в Ленинграде, Москве, Тбилиси, Сочи, Ташкенте и Киеве. «Мы никак не могли поверить, что эти люди из другой планеты спустились на нашу землю», — вспоминал годы спустя ленинградский джазмен Геннадий Гольштейн.

Напряженность тем не менее сохранялась. Консульские службы предостерегали американцев от излишне тесных контактов с советскими людьми, а советские джазмены не могли пробраться к своим коллегам сквозь заслоны милиции и сотрудников КГБ.

В конце концов каким-то чудом в Ленинграде после одного из концертов уже практически в полночь в зале университета удалось организовать тайный совместный джем-сейшн. «Это было невероятное событие, как будто мы попали на другую планету», — говорит в фильме «Послы джаза» Геннадий Гольштейн.

Даже Хрущев побывал на одном из концертов и встретился с Бенни Гудманом, хотя, как рассказывал журналистам по возвращению в Америку Гудман, «он сказал мне, что джаз не любит — ни американский, ни советский. Для него это просто бум-бум-бум».

Но, как бы то ни было, железный занавес был прорван.

В самих США тем временем накал расового противостояния не прекращался. В апреле 1963 года мирная демонстрация борцов за гражданские права в южном штате Алабама была жестоко разогнана полицией. Президент Кеннеди понимал, что так продолжаться не может, и в июне 1963 года он объявил о решительных мерах по устранению сегрегации и дискриминации, которые были представлены Конгрессу в специальном законопроекте.

Именно это и позволило прежде неумолимому в своем отказе сотрудничать с правительством патриарху джаза Дюку Эллингтону согласиться принять участие в программе «Послы джаза» и отправиться в сентябре 1963 года в спонсированное USIA турне по Ближнему Востоку и Индии.

Именно во время этого тура утром 23 ноября в Ливане Эллингтона и его музыкантов настигла трагическая весть об убийстве накануне в Далласе президента Кеннеди. Дюк был готов продолжать поездку, «поддержать флаг», как передает его слова сопровождавший оркестр сотрудник USIA, но в Вашингтоне решили иначе.

«Печальная ирония, — говорит теперь историк джаза Роберт О'Мил, — состоит в том, что этот величественный ансамбль послов Америки в тот самый момент, когда он должен был и мог бы в полной мере исполнить свою целительную, успокоительную, пусть даже и печально-траурную роль, был возвращен домой. Те, кто их посылал, не воспринимал их в такой роли, к ним отнеслись просто как к пустому развлечению. Возможность, грандиозная возможность была упущена».

Этот печальный эпизод по сути дела положил конец государственной американской программе «Послы джаза».

«Что бы ни задумывали, организуя программу «Послы джаза», вашингтонские чиновники, — говорит американский историк Робин Келли, — для Диззи Гиллеспи, Луи Армстронга, Дюка Эллингтона эти поездки были не демонстрацией превосходства американской культуры и американского образа жизни. Они хотели показать способность джаза объединить людей, доказать, что, несмотря на все государственные барьеры, люди могут быть едины и могут творить дипломатию совершенного иного уровня».

На этом рассказанная в фильме Би-би-си история о «послах джаза» завершается, но есть у нее и продолжение, свидетелем и участником которого довелось стать мне самому.

Со сворачиванием холодной войны и расширением культурных контактов в 60-е годы участие американского государства в продвижении джаза в мире потеряло, казалось бы, свою актуальность.

Пусть и изредка — раз в пять-десять лет — американские джазмены приезжали в Советский Союз: в 1967 году квартет Чарльза Ллойда, в 1971-м — оркестр Дюка Эллингтона, в 1979-м — великий блюзмен Би-Би-Кинг.

Однако в начале 1980-х наступили новые заморозки. Относительные расслабленность и благожелательность брежневской разрядки, совместные полеты «Союз-Аполлон» остались в прошлом. Вторжение советских войск в Афганистан в декабре 1979 года и вызванный им бойкот странами Запада Олимпийских Игр в Москве, подавление движения «Солидарности» в Польше, сбитый над территорией СССР в сентябре 1983 года южнокорейский самолет с несколькими сотнями мирных пассажиров на борту — от всего этого пахло если не неминуемой предстоящей войной, то, во всяком случае, сильной напряженностью.

Политические контакты сильно ослабли, и американцы переключились на контакты культурные. На их организацию вновь полились средства из Госдепартамента. В том числе и на финансирование поездок американских джазменов в СССР.

О полноценных гастролях, о выступлениях в официальных концертных залах в условиях откровенной политической конфронтации и речи быть не могло. Не желая вступать ни в какие контакты-переговоры по этому поводу с советскими властями, американцы устраивали своим музыкантам концерты на своей территории, на практически частном, закрытом уровне: в Москве это была резиденция посла в Спасо-хаусе, а у нас, в Ленинграде — в резиденции генерального консула в Гродненском переулке.

В домашнюю атмосферу резиденции не пригласишь ни рок-звезду, ни симфонический оркестр. Камерный джаз — идеальная форма. Собственно, и концертами это назвать было нельзя, так — домашнее музицирование, оживленное общение, завершавшееся непременным дружеским джемом с советскими джазменами.

Мой хороший английский и изобилие контактов в среде андерграунда вскоре сделали меня своим человеком для сотрудников консульства и чуть ли не главным распорядителем приглашений на пусть и стремные, но все же престижные приемы в американское консульство. Помимо престижности, приемы всякий раз щекотали нервы волнующим впрыском адреналина. Чтобы зайти в здание резиденции, надо было предъявить стоящему у входа милиционеру свой паспорт и таким образом засветить себя. Уже в этом был определенный вызов, кураж, даже риск, решиться на которые — даже ради того, чтобы увидеть воочию легенд джаза — могли далеко не все. Многие потенциальные гости, обладавшие хоть сколько-нибудь серьезной работой в советских организациях, скрепя сердце, от предложенных приглашений отказывались. От греха подальше.

Мне, в отличие от большинства моих друзей — «дворников и сторожей» из культурного андеграунда — вроде было что терять, ведь я работал преподавателем, но вел себя я так же безоглядно.

Концертов таких было немного. Особенно запомнился дуэт пианиста Чика Кориа и вибрафониста Гэри Бертона, в сопровождение которым умный Госдепартамент отправил Уиллиса Коновера, обладателя того самого густого бархатного баритона, который на протяжении десятилетий открывал для многих из нас ворота в джаз.

Мой друг пианист Сергей Курехин в ответ на пышный прием в консульстве решил устроить для гостей ответный ужин у себя дома. Жил он практически на самой окраине города, в районе, который назывался Ульянка, в обычной тесной хрущевке. Мама и сестра были соответствующим образом накручены, подготовили достойный — насколько он мог быть достойным в убогом советском застойном быту — стол, а мы встречали гостей в центре, чтобы уже вместе с ними поехать на далекую окраину.

Встреча была назначена у памятника Пушкину на Площади искусств. С нами собрался ехать также и известный критик и историк джаза Владимир Фейертаг. Была зима, и уже довольно темно. Мы втроем стояли на площади, дожидаясь дипломатической машины с гостями.

Как только, усевшись, мы отъехали, тронулась и припаркованная на площади черная «Волга» . «Волга» эта следовала за нами довольно долго; мы все, включая американцев, чувствовали себя персонажами шпионского фильма, но, в конце концов, то ли наш водитель умело от них оторвался, то ли нашим преследователям просто надоело, но остальная часть вечера прошла без проблем.

А в 1988-м, уже в Вашингтоне, во время моего первого приезда в Америку, мне довелось даже попасть в студию Уилиса Коновера на «Голосе Америки» и прямо там услышать, как он выходит в эфир своим неизменным бархатным голосом с неизменной заставкой своего «Часа джаза» — эллингтоновской Take the A Train.

Коновер умер в 1996 году. В некрологе о нем в New York Times было сказано, что «в долгой борьбе между силами коммунизма и демократией Уилис Коновер со своей джазовой программой оказался намного более эффективен, чем целая эскадрилья бомбардировщиков».

***

Тэги новости: Новости культуры
Поделитесь новостью с друзьями