Новости в социальных сетях

Подпишитесь на нашу группу и читайте анонсы самых интересных новостей в любимой соцальной сети

ВКонтакте Одноклассники Facebook Twitter

Норма ненависти // В спектакле Максима Диденко в Театре на Малой Бронной

Дата: 11 ноября 2019 в 04:39 Категория: Новости культуры


Норма ненависти // В спектакле Максима Диденко в Театре на Малой Бронной

Во Дворце на Яузе, где в этом сезоне «квартирует» Театр на Малой Бронной, показали «Норму». Спектакль Максима Диденко по одноименному роману Владимира Сорокина стал первой премьерой театра, возглавляемого теперь Константином Богомоловым. Чем была советская норма и как воплотилась на сцене, задумалась Алла Шендерова.

Тьму советских анекдотов и частушек, прозу и стихи (скажем, «Дерьмомер» Галича) еще не писатель, а художник Владимир Сорокин сгустил до аккуратного брусочка, упаковав в пакетик с надписью «Норма». Его в романе получают все советские граждане — норму лжи и унижения они глотают ежедневно: в подворотне, отбивая запах водкой, или в гостях — как начинку пирога. Писавшаяся с 1979-го по 1984 год «Норма», этот литературный манифест московского концептуализма, энциклопедия позднесоветской жизни и объект ненависти многих граждан, именующих Сорокина «копрофагом», никогда не ставилась.

Любую рефлексию на тему истории СССР сегодняшний театр предпочитает сводить к пирамиде на параде физкультурников. Революция, тоталитаризм — все это осмысляется лишь внешне. Видимо, вскрыть изнутри, понять психологию людей, решивших строить всеобщее счастье и скатившихся к тотальному насилию, мы не готовы.

«Пирамидами», впрочем, изысканными, занимался и Максим Диденко, апологет визуального театра. Реальность первых советских лет, сгущенная до символов, была в его работах: от поставленной в Александринке «Земли» до вышедшего в Гоголь-центре спектакля «Пастернак. Сестра моя жизнь».

Бархатный занавес бывшего ДК на Яузе заменяет спектаклю ту постмодернистскую раму, что придумал для романа Сорокин. У него в прологе арестовывают некоего Бориса Гусева, изымают рукопись «Нормы», а потом на Лубянке ее читает некий юный пионер, в финале, к неудовольствию кагебешников, дающий ей высокую оценку.

Все это есть и в спектакле: два дежурных милиционера вытаскивают парня из второго ряда, обыскивают. На занавес проецируется лицо «подозреваемого»: черно-белая съемка и грим превращает актера Василия Михайлова в молодого Сорокина. Рукопись вручают пионеру (Мария Лапшина), тот прижимает ее к груди, выдавая свои ощущения в виде изумительных трелей и маршируя вместе с отрядом. Художник Галя Солодовникова пересочинила советскую символику, заменив красный желтым: пилотки и галстуки отливают золотом.

Минут через 15 после начала занавес опустится, прервав эту оперу, она же балет, придуманный режиссером вместе с хореографом Диной Хусейн. «Здесь когда-то снималась «Карнавальная ночь«»,— напомнит, выйдя на авансцену, актер Евгений Стычкин. Скажет пару слов о «мощной державе», фыркнет про «эту вот современную хореографию» и предложит залу спеть что-то из советских песен.

За занавесом Солодовникова расположила огромный «гранитный» монумент, внутри которого маршируют дети и снуют кагебешники, а в центре, повернутое к нам, торчит черное жерло трубы. Иногда проекция (работа с видео — Олег Михайлов, Илья Старилов) превращает жерло в герб. Вокруг золотятся колосья, заставляя вспомнить о ВДНХ или о задушенном в советское время балете «Светлый ручей». Вот только ручей из жерла стекает черный.

Все это изобретательно придумано, хорошо снято (особенно сцена «Падёж» — самый жуткий фрагмент романа дорастает до черного скетча) и неплохо сыграно (команду артистов «Малой Бронной» усилили командой «брусникинцев»). Композитор Алексей Ретинский разъял и пересочинил советские мелодии — оркестр в шинелях и фуражках играет их, стоя на вершине монумента и «обрушивая» вздыбленные звуки в зал. И все же, как любая иллюстрация, это быстро приедается.

Все меняется ближе к финалу. «Союз рабочего класса, крестьянства и интеллигенции» в романе запечатлен в знаменитых «Письмах Мартину Алексеевичу» — их сочиняет безымянный старик-пролетарий, копающий грядки. Он делит дачу с ученым, пиетет пред которым неумолимо превращается в злобную брань, теряя признаки речи. Сорокин передал эти метаморфозы в звуках, совершив революцию — не политическую, а фонетическую.

«Я тега ега модо гадо…» — нечленораздельный вой Евгений Стычкин превращает в гимн. Он исполнит его, сперва ползая полуголым среди грядок, потом стоя на руках, а после распрямляясь во всем величии — в белом кителе среди знамен, скрещенных наверху жерла. И тут случается то, что Аристотель называл «узнаванием». Мы же знаем этого человека! Откройте любые соцсети, где безымянные «блогеры» на «клоачном русском» присягают в ненависти филологу Гасану Гусейнову, и узнаете героев Сорокина. Их норма ненависти — все та же.

По сообщению сайта Коммерсантъ

Поделитесь новостью с друзьями