Новости в социальных сетях

Подпишитесь на нашу группу и читайте анонсы самых интересных новостей в любимой соцальной сети

ВКонтакте Одноклассники Facebook Twitter

Балканы: новые страны, новые родины

Дата: 23 августа 2019 в 21:22


Балканы: новые страны, новые родины

Во второй части этого выпуска: Воспоминания о писателе-сатирике Михаиле Генине.

«Мои любимые пластинки». Музыка Мишеля Леграна.

SoundCloud

В разделе «Путешествия» речь пойдёт о бывшей Югославии и – шире – о Балканах. Мои собеседники – журналист и писатель, автор нескольких книг о Балканах Андрей Шарый и белградская журналистка Йована Георгиевски.

Игорь Померанцев:

– Йована, у детей, как мне кажется, нет образа родины. Есть у них образ мамы, папы, улицы. Про родину дети узнают из «Букваря», из «Родной речи». Какую родину вы открыли для себя в школе, в вашем «Букваре», в вашей «Родной речи»? Это была Югославия?

– Это уже была не Югославия. Когда я начала ходить в школу, страна уже называлась Сербия и Черногория, Югославию точно никто не упоминал, не называл. Я сама редко в детстве разговаривала с родителями, бабушкой, дедушкой о Югославии. О прошлом мало вспоминали. Я предполагаю, моим родственникам, преподавателям не хотелось рассказывать неприятные, грустные истории детям. А песни про родину были общие. Я не помню, что точно случилось, но как-то я пришла из школы, села на наш диван с мамой и папой и начала плакать. Мне было 8 лет. Я поехала за границу, когда мне было 9, на море, до этого я вообще никуда не ездила.

Мое первое размышление о родине — это размышление о том, что я оттуда уеду

Я плакала из-за того, что мне 8 лет уже, и я никуда не ездила. То есть в другие города — да, но за границу — нет. Потом я написала маленькое короткое стихотворение о родине — это единственное стихотворение, которое я в жизни сочинила вообще. Это стихотворение о том, как я уезжаю. Я тогда поплакала, поплакала и решила, что буду путешествовать много. Мне кажется, что получилось. Мое первое размышление о родине, которое я помню, это размышление о том, что я оттуда уеду, поеду в какое-то другое место, мне будет грустно, я буду скучать, но в то же время это была легкость путешествий, нового опыта, новых запахов, цветов.

– Вы сказали, что в детстве вашей родиной были Сербия и Черногория. Какой образ вашей родины сейчас? Черногория рассталась, развелась с Сербией.

– Да, я родилась в Сербии, я ходила в школу в Сербии, все было на сербском. Мы не воспринимали эту страну больше как страну, которая была больше, чем она сейчас.

Йована Георгиевски

– Получается, у вас нет фантомной боли. А у ваших родителей она есть?

– Бабушки, дедушки, в них можно почувствовать ностальгию, а родители просто сожалеют из-за экономической ситуации, которая была лучше, сожалеют о молодости.

– Андрей, почему темой Ваших книг, репортажей стали Балканы с их драматичной историей, войнами, кровавым мясом?

– Балканы — это Средиземноморье. Это сочетание кровавого мяса, о котором вы говорите, с великолепной природой, с югом, с очень – по контрасту – добрыми и отзывчивыми людьми. Там туристическая структура еще только делает свои первые шаги в европейском смысле этого слова, а значит нехватка сервиса компенсируется гостеприимством и доброжелательностью людей. Балканы — это такая штука, когда пыль немного на зубах скрипит, ты немножко потный, потому что жарко, ты в движении. В этом выборе есть, видимо, какая-то особенность, связанная с моим характером.

– Советский Союз распался в 1991 году, Югославия распадалась дольше, грубо говоря, это первая половина 90-х годов. Вы часто тогда бывали на Балканах, много написали л них. Интересно, как в Югославии психологически происходил процесс ревизии родины?

– Примерно так же, как в Советском Союзе. Я говорю это, чтобы нашим слушателям было легче ориентироваться в системе координат. Потому что речь идет о разных оценках имперской культуры и культуры малых наций, которые находятся под спудом, не говорю под давлением или под злым контролем этой империи.«Империя» – это универсальное понятие, которое с одной стороны, что бы ни сказали сторонники прогрессивного национализма, дает определенный стандарт образования, дает в ряде случаев мягкий способ решения национальных проблем, дает совместную возможность обороняться против агрессии, какой бы она ни была. С другой стороны, конечно, имперский цивилизованный тип существования далеко не всем подходит, мир сейчас устроен по-другому. В балканских странах по ряду причин процесс их национального развития оказался в другой фазе, не такой, как в старой Европе. Поэтому все это свелось в такую мешанину, в которой полярные оценки того, как прекрасно было в бывшей Югославии при Тито или сразу после Тито, или в королевской Югославии, и того, как ужасно было в то же время тем же людям или в тех же городах и странах, эти оценки соседствуют друг с другом до сих пор. Надо сказать, что какую-то часть аргументации и одной, и другой стороны, мне кажется, добросовестный любознательный путешественник должен принимать.

В Югославии было ощущение принадлежности к большой стране, где существовала попытка баланса национальных интересов

Потому что, скажем, было и такое: единое музыкальное пространство бывшей Югославии, македонские группы, приезжающие в Словению или сербский театр в Косово, или албанский актер, игравший сербского князя Лазаря в белградской постановке. Это молодое поколение вряд ли сейчас воспримет, оно воспитанно в новых условиях новой независимости, но для людей, умудренных опытом долгой жизни, эти вещи по-прежнему дороги. Я склонен с ними согласиться в том, что имперское титовское наследие малой империи при всех подавлениях демократических свобод, несвободы развития — да, это, конечно, все было, но в то же время был некоторый другой процесс. Было ощущение принадлежности к большой стране, где существовала попытка национального баланса, баланса национальных интересов и, главное, возможность другого ощущения себя в культуре. Я говорил об этом в прошлом году с учеными мирового уровня, словенцами. Словения уже давно в Европейском союзе, но они с сожалением говорят о том, что единый научный рынок югославский распался, хотя он давал больше возможностей для того, чтобы на близком или на своем языке без каких-то проблем изучать прошлое. Европейский союз отчасти сотрет эти проблемы или вообще сотрет их может быть, если эта концепция окажется успешной. Но сейчас на Балканах такая неразбериха, что потеря этого совместного музыкального, культурного, литературного пространства, для писателя важна, чтобы у него была аудитория не полтора миллиона, как в Косово, а 22 миллиона, как это было в бывшей Югославии, когда переводили албанских писателей и так далее. Вот с этой точки зрения здесь все пока на живую нитку, рубцы эти не затянулись, новая ткань балканской политики и общественной жизни срастается пока не просто.

Уличные торговцы из Сербии и Албании продают фрукты и овощи, Прешево, 2018 год

– Андрей, Россия была и осталась огромной страной, между тем Сербия скукожилась, она теперь меньше по численности населения, чем Чехия или Болгария. Поэтому я и спросил про ревизию понятия «родина».

Сербия — страна гордых и жилистых исторически людей, которые привыкли к воинственной позиции во многом

– Вы правы, потому что для Сербии это особенно болезненный процесс, поскольку эта страна в центре балканского полуострова, страна гордых и жилистых исторически людей, которые привыкли к воинственной позиции во многом. Если можно говорить о национальных чертах положительных, то у сербов я выделил бы их историческую жилистость. Это люди, которые тянули государственность сербскую на себе на протяжение нескольких веков, завоевали ее большой кровью. Причем это даже не Вторая мировая война, а скажем, самый блестящий опыт сербского государственного сопротивления в лучшем смысле — это Первая мировая война, когда маленькая страна успешно сопротивлялась австрийским и немецким армиям. Там был героический отход армии через горные рубежи на побережье Греции. О таких вещах рассказывают детям и внукам. Для сербов вопрос о том, что их страна скукожилась до окрестностей Белграда фактически, конечно, это болезненный вопрос. Вы верно упомянули Болгарию, потому что Сербия и Болгария, несмотря на славянское братство, — это два центра славянского притяжения на Балканах. Сербия может проиграть это историческое соревнование с болгарами, что для многих сербов принципиально важно. Это исторически страны-соперники.

– Йована, когда вы путешествуете по бывшей Югославии, какие чувства вы испытываете? Для вас это территория людей одной психологии, близких языков, родственных запахов, например, жареного мяса, территория одной музыки, одних голосов или все-таки для вас важнее различия, нюансы, детали, обертоны?

– Я чувствую, что это одно культурное пространство, язык, культурные деятели более-менее известные, есть общие песни, которые все знают и в Черногории, и в Боснии. Мне очень интересна разница на уровне языка. Все эти новые слова, которые я слышу либо первый раз или редко слышу, турецкие слова, которые, например, связывают диалект моего родного города на юге Сербии и Боснию, там много турецких слов. Да, запах жареного мяса, мяса не избежать, есть мясо как можно больше просто потому, что это мясо. Меня это, если честно, раздражает, в Сербии без мяса, шашлыка, не обойтись. Я слышала даже, как животные умирают, эти звуки — это тоже часть детства, это считается нормальным. Я выросла в маленьком городке.

– Запах жареного мяса витал над вашим городком?

– Точно.

–Йована, путешествуя по разным странам, вы вспоминаете свою родную Сербию, сопоставляете Сербию с романскими, славянскими, скандинавскими странами?

– Я очень люблю находиться в других странах, гулять, смотреть. Иногда что-то раздражает, вызывает фрустрацию или вызывает восторг.

– Для вас существует славянский мир, помимо близких языков?

Кафе в сербской общине Прешево, где большинство населения албанцы

– Это часть действительности, он объективно есть. Мне страшно думать о себе как о части какой-то семьи, которая исключает возможность, чтобы я стала частью еще какой-то другой семьи.

– Андрей, какое место у Сербии в славянском мире, если, конечно, этот мир не миф?

– Это, конечно, миф, я думаю. Но мы все равно оперируем мифами в такой же степени, как категориями политологии. Не миф, пожалуй, это только сходство языков. Тут я немножко отвлекусь на чешский пример. Помните эссе Кундеры конца 80-х годов, Гавела о мифе славянского чешско-русского братства, о том, что его не существовало, потому что славянская Чехия до середины или до начала ХХ века, до Первой мировой войны фактически не имела никаких прямых контактов с Россией, а развивалась в качестве придатка или в орбите, скажем корректнее, германского мира. С определенной степенью о некоторых республиках бывшей Югославии можно сказать то же самое. Тут накладывается еще матрица православия, которая кажется мне более важной, чем языковая матрица, в последнее время. С этой точки зрения я всегда думаю, оказавшись в Белграде, о том, как Белград похож на Москву, только маленькую. Это такой же город хаотичный, безстилевой. Сейчас Белград без денег, поэтому сравнивать с собянинскими проектами просто невозможно. Но вот дух города, и хорошее, и плохое, что есть у Москвы, Белград во многом заимствует. Я думал как-то даже о том, что если бы не было Москвы, Киева, то на роль столицы славянского мира мог бы претендовать Белград.

Если бы не было Москвы, Киева, то на роль столицы славянского мира мог бы претендовать Белград

Эти мифы превращаются в реальность, поскольку люди живут мифами. Когда ты оказываешься, предположим, в Сербии, то как только люди почувствуют русский акцент, они тут же начинают, особенно категория таксистов, продавцов, людей не очень хорошо образованных, но добрых и дружелюбных, они тут же начинают говорить о славянском братстве, наливать тебе раки и спрашивать, как дела у Путина, большая ли Москва, вспоминать сербских игроков, которые играют в русских футбольных командах. Это все существует, есть такой процесс превращения мифа в реальность. Конечно, в Германии этого спрашивать не будут под таким углом. О Сербии я уже сказал, мне кажется, это такая пятка Балканского полуострова, твердая пятка, на которой этот Балканский полуостров стоит, там основа, в центральной Сербии. Хотя само понятие географическое Балкан размыто, мы с вами сейчас говорим преимущественно о зоне моего профессионального обитания — это южнославянские страны все-таки, но есть еще и Турция, Румыния, Греция, Албания, север Италии чуть-чуть, юг Венгрии, все это вместе создает такую картину крайне цветную, очень хаотичную. Вообще на Балканах какие-то правила выстроить довольно сложно, просто этот регион оказался на стыке многих цивилизационных движений и течений, поэтому почти никакие правила там не действуют, в том числе правила славянского братства или славянской мифологии.

– Андрей, путешествуя по бывшей Югославии, какие чувства вы испытываете?

– Игорь Померанцев как-то сказал, что достоинство зрелой культуры в деталях. Я запомнил эти ваши слова, Игорь. Я когда езжу, особенно в маленькие страны, я всегда пытаюсь обращать большое внимание на детали. Каждый раз, когда ты обращаешь на это внимание, ты выталкиваешь из себя часть русского традиционно имперского сознания. Я помню, как много лет назад я приехал в Любляну, пошел в книжный магазин и увидел, что там, а это страна с населением два миллиона человек, там в книжном магазине на словенский язык переведено ровно все то же самое, что переведено в Москве, то есть там весь набор книг есть. Я удивился этому, а потом устыдился тому, что я вообще подумал об этом. Нельзя пренебрежительно, свысока относиться к чужой культуре только потому, что народ малочисленный. Хотя разговор о разреженности или плотности культурного пространства тоже имеет место, должен иметь место быть. Потому что уровень образования, миграционная политика и так далее, много значат в решении и обсуждении этой проблемы. Так вот детали для меня очень важны еще и потому, что Балканы по-другому не понять. Есть какие-то элементы, которые скрепляют это крайне разнородное в культурном, этническом, любом другом отношении пространство — это кухня прежде всего, это наследие великих империй, и Османской империи, и Австро-Венгрии, и отчасти титовской империи, даже Германской империи, Рейха. То есть эти все культурные влияния чувствуются, переплетаются, в разных подрегионах, они представлены в разных пропорциях. Но скреп этих недостаточно для того, чтобы с культурной точки зрения сейчас это можно было рассматривать как единое культурное пространство, там всюду свои детали. Это так же, как Средиземноморье, это очень тактильная история, то есть ты там получаешь впечатления через запахи, через цвет. Для меня, например, главное ощущение на Балканах цветовое. Мне кажется, это земли очень контрастных цветов. Рассвет или закат, скажем, с Олимпа или где-нибудь в лесах центральной Боснии — это совсем не такой рассвет или закат, как в Москве, он не затянут дымкой, это точные, яркие контрастные цвета, красный, синий, лиловый, насыщенные цвета. Природных красок там много. В этом сравнении другие части Европы кажутся довольно монохромными.

Закат в Сараево

– Йована, путешествовать можно не только в пространстве, но и во времени, в том числе в историческом времени. У Балкан есть свое историческое время. Вам близки какие-то эпохи в этом историческом балканском времени? Вам не страшно, например, оказаться в конце июня 1914 года в Сараево?

В Белграде существовал трактир, в котором спланировали покушение на Франца Фердинанда

– Не страшно, потому что невозможно. Вообще ХХ век закончился до того, как я начала ходить в школу. В Белграде полтора года назад существовал трактир, в котором спланировали покушение в Сараево, там были фотографии, портреты Гаврилы Принципа. Вы заходите в эту комнату и вам говорят, что тут сидел за столом Гаврила Принцип, значит вы находитесь в физическом пространстве и чувствуете, будто вы в музее. Но я чувствую дистанцию.

– Балканы иногда называют рассадником европейских войн. Значит ли, что для вас это музейное прошлое?

– Нет, это не музейное прошлое. Первая, Вторая мировая война — это точно для меня музейное прошлое, потому что даже моя бабушка не может мне рассказать истории из Второй мировой войны, потому что она не помнит, она была младенцем. А то, что было в 90-е… Я слышала много разных воспоминаний, это все еще в воздухе, это все еще влияет сильно на жизнь всех нас в этих странах. Мы еще не решили, стоит ли там какой-то вопросительный знак, то есть для кого-то он стоит, для кого-то уже не стоит, ситуация, в которой надо разобраться. Вот это уже реально часть моей жизни.

– Андрей, какая эпоха для вас, как для путешественника, интересна?

– Как для журналиста и литератора, конечно, меня интересуют ключевые, узловые моменты истории. Надо сказать, что богатство балканских литератур дает возможность почти что оказаться свидетелем этих ключевых событий. Скажем, «Мост на Дрине» Иво Андрича или новый роман Миленко Ерговича о событиях в Боснии второй половины XVIII века — это какие-то штуки, которые сильно приближают тебя к балканским реалиям. Меша Селимович, «Дервиш и смерть», это почти тактильное ощущение того, это очень близко к Орхану Памуку, который лучше знаком нашим слушателям, поэтому я упоминаю это имя, тоже, кстати, балканский писатель. Поэтому да, ответ на ваш вопрос — да, конечно, я хотел бы быть в Сараево в июне 1914 года, посмотреть и помешать Гавриле Принципу нанести свой выстрел в грудь наследника престола Австро-Венгерского.

Я хотел бы в июне 1914 года помешать Гавриле Принципу нанести свой выстрел в грудь наследника престола

Но есть один период, который интересует меня специально. В последнее десятилетие я написал три больших книги, одну с Ярославом Шимовым про Австро-Венгрию, потом я написал большую книгу про Дунай и про Балканы. В середине этого стоит один исторический период, который называется Belle Époque, это конец XIX – начало ХХ века, до Первой мировой войны, когда казалось, что в Европе не будет войн. Кажется, это один из лучших периодов, который переживала тогда европейская цивилизация. Это время относительного смягчения конфликтов, это время быстрого развития технологий, быстрого наступления трудящихся и их успешной борьбы за свои права. Эта цивилизационная волна захватила тогда Балканы, в том числе и Османскую империю, кстати. Мне хотелось бы узнать, так ли это было на самом деле. Я очень хотел бы оказаться в каком-нибудь 1908 году или в 1896-м и посмотреть, как это выглядело на самом деле. Потому что тогда французские инженеры строили в Болгарии маяки, тогда копали канал от Дуная к Бухаресту, тогда строили мосты, все развивалось, в Любляне пустили трамвай, в Сараево пустили трамвай. Мне хотелось бы посмотреть на это превращение в современную цивилизацию. То есть если бы я выбирал, у меня была бы возможность одного выбора, я бы выбрал именно это время.

Открытка с изображением Любляны, 1900 год

–Йована, вы бывали в Турции? Это для вас чужие или близкие края?

– Я у какого-то автора, имя которого не могу вспомнить, прочитала словосочетание «близкая даль». Турция — это близкая даль. Когда я первый раз поехала в Турцию, если честно, я испугалась, когда оказалась одна на улице. Мне надо было сходить в аптеку, я была в старой части города, я не думала даже о том, что там женщин на улице не будет. Потом я выходила в 8.30, в 8.40...

– Утра или вечера?

– Вечера. Я поняла, что на улице только мужчины, и я без платка, явная туристка, все смотрят на тебя, им интересно, почему я тут. Зима была, мало людей на улице. Я чувствовала себя очень неприятно. Пару лет после этого появился парень, который жил в Сербии, но был из Турции, мы катались по странам бывшей Югославии и по Турции тоже. Тогда я много поняла, особенно в Боснии. Вы просто гуляете по улице с человеком, который понимает корни всех этих слов, может вам объяснить этимологию слова, которое он прочитал на какой-то лавке или в рекламе. Я помню, например, мы были в Хорватии, там есть «Хайдук Сплит». Сплит — это город у моря, болельщики этого футбольного клуба очень известные, там граффити по всему городу. Он это прочитал, и мне рассказал: хайдуки воевали против османов, это был конец XIX века. Он мне рассказал, когда он был маленьким, его папа, когда он был непослушным, папа ему говорил «хайдук», «непослушный мальчик». Я никогда не думала о слове «хайдук», это для меня такой архаизм, слово, связанное с XIX веком, это в принципе были люди, которые сопротивлялись чему-то, и «хайдук» – турецкое слово. Была куча таких вещей. Или когда мы ходили на кладбище, на мусульманское кладбище или в мечеть, даже в православную церковь, потому что там их куча, вы начинаете думать и вглядываться, начинаете понимать, почему это так, почему мы так это называем, откуда это и так далее. Тут еще больше близость восстанавливается родной культуры и этой, условно говоря, чужой культуры, которая долго существовала в культурном пространстве, в котором вы живете сейчас.

– Йована, что говорит вам слово «Косово» или слово «косовары»?

– Я понимаю, что отличия культурные, не только язык, но куча разных вещей, в том числе быт. Маленькое, но герметичное пространство. Просто я никогда не ездила в Косово, удавалось познакомиться только с людьми, которые по каким-то причинам уезжали из Косова, проводили некоторое время в разных странах, мы знакомились и разговаривали. Важно понимать этих людей, кто родился в Косово, кто немножко старше меня, они помнят кучу страшных вещей, из-за которых приходилось бежать в Черногорию или в Албанию и так далее. С одной стороны, там политический, коммуникационный, культурный барьер, но у меня просто ощущение, что сербы и албанцы настороженно относятся друг к другу. Надо работать, просто нормально сидеть, общаться, но сидеть долго и общаться долго, потому что мы редко разговариваем.

Приштина, Косово

– Йована, дети иногда думают, что их подбросили родителям. Вы спрашивали в детстве родителей, не подкидыш ли вы?

– Я спрашивала, потому что было странно. Я думала об этом, особенно летом, когда вы загораете немножко быстрее, чем ваши друзья, с которыми вы бегаете по улице. Я думала, спрашивала. Я думаю, дедушка сам не знает, почему у него смуглый цвет кожи. Я чувствую себя не столько подкидышем в семье, сколько подкидышем в стране, где вы замечаете, что немножко отличаетесь от других, хотя бы цветом кожи, когда вы загораете. Это скорее чувство, что мы все подкинуты.

– Андрей, Сербия и Турция, что общего между ними, есть ли общее и чем они отличаются?

– Сейчас общего не очень много, потому что в Сербии после освобождения от Османской империи многое или почти все турецкое тщательно вымарывалось, взрывались минареты. Даже то, что кажется нам сейчас абсолютно однозначным завоеванием высочайшей Османской культуры, тогда рассматривалось как оковы колониального гнета. Последнее столетие Сербия, как мне кажется, существовала в антитезе не с Турцией, а сначала с Хорватией, а потом с Косово последние десятилетия. Поэтому сейчас говорят о Турции не так много, какого-то особого притяжения или отталкивания именно с Турцией незаметно. Вот кто партнер Турции — так это Босния и Герцеговина. Потому что в Турции огромная диаспора, там около миллиона боснийцев. Турция один из главных финансистов всего, что в Боснии происходит, там можно об этом говорить реально. Я бы сейчас сербско-турецкую линию не назвал как одну из балканских, там есть глубокий исторический уровень, конечно, когда они воевали с боснийцами, они их называли турками, а сербов называли четниками. Понятно, что все это накладывается на исторические клише. Пожалуй, за исключением этих клише сейчас это противопоставление или наоборот попытка поставить в один ряд эти две страны будет неверной.

– А любовь к кровавому мясу?

– Я вам сказал уже, что гастрономия, наверное, это один из самых главных скрепляющих элементов Балкан, от Любляны до Стамбула более-менее кухня узнаваема, скажем так. Но тоже нужно понимать: там очень сильное средиземноморское влияние, очень сильное влияние австро-венгерской, венгерской кухни прежде всего, конечно, очень сильное влияние автохтонной кухни, которая, вы правы, Игорь, я с вами соглашусь, потому что эта печать жареного мяса довольно сильная. Я помню свои впечатления, я приехал в город Ниш — это второй или третий по величине сербский город на юге Сербии, стоял январь, было довольно холодно, но было ощущение, что город просто задыхается от запаха горячего мяса, его продают буквально на каждом углу. И тут вижу «Макдональдс», первое, что я подумал: как этот «Макдональдс» может со своим обезжиренным мясом выдерживать эту невероятную конкуренцию? Эта мясная культура, культура мясоедения очень сильная, это не страны вегетарианцев, я думаю, что вегетарианство невозможно в ближайшей исторической перспективе. Мясо – одна из скрепляющих основ балканской цивилизации. Я ничего против такого рода скрепления не имею. Если людей будет скреплять хорошая кухня, легкое вино, общий язык, на каком бы языке они ни говорили, умение слушать друг друга под эти прекрасные закуски, то может быть и мир станет немножко лучше.

Мужчина продает мясо на гриле во время традиционной общественной ярмарки в Сабаче, 100 км от Белграда

–Если, конечно, это не человеческое кровавое мясо.

–Принято.

–Йована, вы любите путешествовать, вы боитесь путешествовать, вы любите чувство риска?

–Я очень люблю путешествовать, особенно, если я путешествую одна. Я бывала в таких ситуациях, когда понимаешь, что ты можешь либо сбежать, либо просто надеяться на то, что сейчас все закончится удачным способом, но этот страх мне не мешает.

–Андрей, куда вы больше всего любите возвращаться? У вас есть дом?

–Я вам отвечу банально — мой письменный стол. На самом деле это правда, потому что я очень люблю записывать, систематизировать впечатления. Наверное, это Прага, где я живу уже почти 25 лет. Я люблю Прагу и люблю Чехию, но для меня прежде всего это до сих пор очень удобный пункт, откуда можно поехать, куда ты хочешь, легче, чем откуда бы то ни было еще в Европе. Поэтому такой центральной точкой системы координат, в которой я существую, это мой письменный стол с компьютером в Праге, где я записываю впечатления о своих путешествиях.

–Вы много и охотно путешествуете, смотрите на города, на страны, на горные кряжи, на моря, на ландшафты, а они смотрят на вас. Что они думают о вас? Уместно было бы спросить их, но они мне отказали в интервью.

–Я не думаю, что они замечают меня. Я думаю, что отдельный человек вряд ли может оказать такое влияние на силы природы, что он будет ими замечен. Эти силы можно только воспевать каким-то образом, пытаться их анализировать, но ответом будет эхо. Я пытался вызвать эхо на Олимпе, даже в этом ничего не получается. Так что силы человеческие ограничены.

– Bon voyage!

– Merci bien!

Далее в программе:

«Воспоминания».

О своём отце, писателе-сатирике Михаиле Генине, вспоминает композитор Владимир Генин (Мюнхен).

«Мои любимые пластинки».

Кинокритик Андрей Плахов о композиторе Мишеле Легране.

По сообщению сайта Радио Свобода

Поделитесь новостью с друзьями