Семь Я императора-страстотерпца, или Окаянные дни Николая II

Дата: 18 июля 2018 в 11:46

По сообщению сайта Информационный портал «ЧЕСТНОЕ СЛОВО»

17 июля Россия вспоминала одно из самых жутких преступлений большевиков — 100-летие расстрела последнего императора России Николая II, императрицы Александры и пятерых их детей. Вместе с ними были расстреляны четверо их близких слуг. Все они сегодня причислены к лику страстотерпцев

Царское Село

Крестный путь императора и его семьи к своей Голгофе начался 18 марта 1917 года. В вечер этого дня Совет министров Временного правительства постановил арестовать государя, семью и придворных, которые пожелают остаться при них и заключить всех в Александровском дворце Царского Села. Аресты было решено провести 21 марта одновременно в Могилеве, где в Ставке Верховного главнокомандующего находился отрекшийся от престола Николай II, и в окрестностях Петрограда. Впрочем, Царское Село оказалось на осадном положении еще раньше. Гарнизон, в чьей преданности императрица Александра Федоровна была уверена, примкнул к мятежникам. Освободил из местной тюрьмы заключенных (преимущественно, мелких уголовников) и разгромил винные лавочки. Пьяные бунтовщики двинулись к Александровскому дворцу, но на атаку не решились, поверив слухам, что во дворец стянуты значительные силы, а на крыше установлены пулеметы. Дворец после отречения государя остался практически без охраны. Подходили к концу запасы продовольствия. Водопровод отключили в первые дни мятежа, воду доставали, разбив лед в пруду. Впрочем, саму императрицу это не задевало. «Это выше нас. Это воля Бога. И Господь спасет Россию. Это единственное, что имеет значение», — говорила она. …Как раз в те дни дети императора тяжело болели: корь. Болезнь обошла только великую княжну Марию, но и она за день до возвращения Николая II слегла с двухсторонним воспалением легких и температурой 40… Об аресте императрице объявил командующий войсками Петроградского военного округа генерал-лейтенант Корнилов. Императрица выслушала это молча, заметив позже: «Не ведает, что делает. Бог ему судья». Впоследствии генерал (с царскими орденами!) «не мог простить себе своего постыдного поведения при аресте. Он ждал возмездия за это и говорил близким людям, что рад будет искупить свою невольную вину смертью». Единственное, о чем попросила императрица Корнилова – — не лишать детей врачебной помощи. И еще — не останавливать работу госпиталей и санитарных поездов, над которыми она шефствовала. Предательство вокруг императора было почти повальным. Почти мгновенно напрочь было забыто то, что сформулировал некогда владыка Антоний (Храповицкий): «От верности царю меня может освободить только его неверность Христу». Приходится признать правоту Керенского, кричавшего, что поздно монархистам разыгрывать рыцарей, верных долгу. «Монархисты предали своего монарха. Если бы нашелся хоть один верный долгу полк, от нас тогда ничего бы не осталось. Государь остался без верноподданных. Процарствовав 23 года, он очутился в жутком, нечеловеческом одиночестве». Кто-то может укорить в этом самого Николая II. Им ответил в свое время И. Солоневич, заметивший, что с тем же успехом можно «поставить упрек Цезарю: зачем он не предусмотрел Брута с его кинжалом?» Оснований полагать, будто император не разбирался в людях, тоже нет. Просто жертвовать собой способны единицы. О тех, кто остался в те дни рядом с ним, император говорил: «Мне не жаль себя, а жаль тех людей, которые из-за меня пострадали и страдают. Жаль Родину и народ!» Дорого стоит признание знаменитого журналиста Михаила Кольцова, пришедшее из стана лютых врагов государя и перечеркивающее их же измышления: «Где тряпка? Где сосулька? Где слабовольное ничтожество? В перепуганной толпе защитников трона мы видим только одного верного себе человека — самого Николая… Единственным человеком, пытавшимся упорствовать в сохранении монархического режима, был сам монарх. Спасал, отстаивал царя один царь. Не он погубил, его погубили». Один старый солдат в те дни сказал, что желал бы отлить золотой памятник Николаю II. И не побоялся объяснить «товарищам»: «За то, что умел 22 года управлять такими ослами, как вы». Ни император, ни императрица ни словом, ни взглядом не осудили тех, кто бросил их на произвол врагов. Их чувства, горечь, разочарование навсегда остались их тайной. Для арестованных была установлена полная изоляция. Выход в парк только два раза в день и только в сопровождении часовых. Цензура переписки — каждое письмо прочитывалось не только комендантом, но дежурным офицером и даже солдатами. Редкие свидания с родными — по личному разрешению главы Временного правительства А. Керенского и также в присутствии часовых. Слуги, считавшиеся свободными гражданами, тоже права покидать дворец не имели. Император в это время прощался с армией. В Управлении дежурного генерала обошел присутствующих, каждому подавая руку. Кто-то плакал, двое или трое упали в обморок. Перед царем стояла гвардия, военное дворянство, но… На что они способны, кроме слез и обмороков в эту судьбоносную для России минуту? Как писал Н. Павлов: «Ни одна рука не вцепилась в эфес, ни одна шашка не обнажилась, не нашлось ни одной части, полка, корпуса, который в этот час ринулся бы на выручку царя, России…» Государь прибыл в Царское Село 22 марта. Когда император вышел из вагона, прибывшие с ним стали разбегаться в прямом смысле слова, озираясь по сторонам, проникнутые страхом, что их узнают. Царственные узники отступления близких воспринимали с христианской кротостью. Когда их адресаты переставали отвечать на письма, императрица объясняла это тем, что люди боялись своей преданностью причинить еще больший вред императорской семье. Очень редко приходили сочувственные письма от незнакомых людей. Однажды государыня получила икону, на которой была написана краткая молитва. Невозможно было без слез смотреть, с какой благодарностью откликалась царская чета на редкие проявления участия. Охрана непрерывно придумывала для узников неприятности и унижения. Перед выходом на прогулку их заставляли подолгу стоять у запертых дверей. В парке за ними следовал вооруженный до зубов отряд со штыками наготове. Каждую посылку вскрывали, разрезали тюбики с зубной пастой, разламывали на мелкие кусочки плитки шоколада, осматривали даже простоквашу. В процедуре осмотра белья из прачечной участвовала вся охрана без исключения. Одурманенные безнаказанностью солдаты перестреляли в парке ручных ланей и лебедей. Врывались в комнаты цесаревича Алексея и великих княжон. Ночью исчезали ботинки, выставленные за двери комнат. У графини Буксгевден украли все золотые и серебряные вещи. В начале июня правительство известило, что отныне издержки по питанию должны оплачивать сами арестованные. Между тем личные средства были невелики и из них выдавались многочисленные пособия.

Тобольск

14 августа царская семья была отправлена в ссылку. Царская семья надеялась на то, что их отправят на юг, в Крым, но когда было велено взять теплую одежду и запас продовольствия на пять дней, стало ясно, что впереди — Сибирь. В Тобольск — подальше от центра, в глушь. Но дело не только в этом. Временное правительство низвело помазанника Божьего до уровня обычного преступника — ведь в народном сознании давно укоренилось представление о Сибири как месте для заслуженно наказанных. О том, что местом ссылки избран Тобольск, Керенский сообщил буквально накануне отъезда. Надо сказать, что Керенский попросту боялся встречаться с императором и императрицей. Привычная маска «Наполеона» при подобных встречах неудержимо сползала, и обнаруживались его неуверенность, мстительность. Няня царских детей Теглева писала: «Я видела лицо Керенского, когда он шел к Их Величествам: препротивное лицо, бледно-зеленое, надменное. Я видела Керенского, когда он уходил: сконфуженный, красный, он шел и вытирал пот с лица». Учитель французского языка Жильяр записывает в дневнике: «Он уже не принимает позы судьи. Я уверен, что он подпадает под нравственное обаяние Государя: это случается со всеми…» В вечер отъезда Керенский суетился, без конца повторял, что семья в Тобольске не должна испытывать никаких лишений, а императору даже сказал: «До свидания, Ваше Величество (!). Царские дети перед отъездом сильно плакали, а их родители сказали: «Мы готовы все перенести, если это нужно для блага России». Несколько человек, несмотря на угрозы ареста, смогли прорваться через все заслоны на вокзале Царского Села. Командир императорских стрелков полковник Николай Артоболевский дошел до царского вагона, припал головой к императорскому плечу. «Идите, иначе может быть для вас большая неприятность, — сказал ему Николай II. — Служите России так же, как служили мне… Верная служба Родине ценнее в дни ее падения, чем в дни величия… Храни вас Бог…». В Тюмени пересели на пароход. Пароходная компания хотела предоставить в распоряжение семьи лучшее судно, но река Тобол в это время года мелеет, поэтому пришлось плыть на меньшем, но очень удобном пароходе «Русь». 38 часов плавания в последний раз подарили семье иллюзию свободы и отдыха. По прибытии в Тобольск выяснилось, что назначенный семье дом требует ремонта. Временно остались жить на пароходе, а император сразу принялся… вскапывать огород. Наблюдавший за ним солдат-охранник воскликнул: «Если ему дать кусок земли и чтобы он сам на нем работал, так он опять скоро всю Россию заработает!» В конце августа переселились в дом. Всего с семьей прибыли 39 человек. Позже прибыли еще шестеро. Первые недели режим был наиболее мягким за весь период заключения. Но скоро солдатам надоело сопровождать придворных. Прогулки по городу отменили. Правда, в церковь под конвоем еще можно было ходить. Народ на это время в храм не допускали. К Рождеству государыня и великие княжны приготовили для всех собственноручные подарки. Потрескавшимися от холода руками, едва удерживая спицы, они связали служащим шерстяные жилеты. Лучше подарка представить было нельзя. Зимой дом сильно выстывал, дров, чтобы протопить его основательно, не хватало. Нередко температура не поднималась выше семи градусов. Семья и домочадцы надевали валенки и всю теплую одежду, какую могли найти. Очень сильно не хватало новостей из России. А когда приходила почта, новости становились причиной новых переживаний. «На фронте, кажется, у нас ничего нет, — писал Николай II в дневнике. — Армия демобилизована, орудия и припасы брошены на произвол судьбы и наступающего неприятеля! Позор и ужас!» Государь заметно осунулся, побледнел, Скорбное выражение, вызванное развалом армии и флота, уже не покидало его лица. «Сколько еще времени будет наша несчастная Родина терзаема и раздираема внешними и внутренними врагами? Кажется иногда, что дольше терпеть нет сил, даже не знаешь, на что надеяться, чего желать? А все-таки никто как Бог! Да будет воля Его святая», — пишет император в дневнике. В сентябре сменилось руководство охраны. И если комиссар В. Панкратов был человеком развитым и мягким, то его помощник Никольский, по отзывам окружения императора, был «настоящее животное». Движется к концу 1917 год. Власть уплывает из рук Временного правительства, и жизнь тобольских узников волнует его все меньше. Караулу не выплачивают обещанное Керенским довольствие. В один из дней повар Харитонова сообщает, что торговцы в кредит больше не отпускают. Личные средства императорской семьи, с которыми они приехали в Тобольск, были полностью потрачены. Расходы урезали до минимума. В конце концов, городские купцы согласились принять векселя двух придворных. А затем настал октябрьский переворот. Новые правители отбросили в отношении императорской семьи фиговые листки приличий. 25 февраля 1918 года они объявили, что, так и быть, согласны обеспечить гражданину Романову крышу над головой, отопление, свет и солдатский паек. А остальные расходы их не касаются. Императору выдали продуктовую карточку за номером 54. 1 апреля 1918 года на заседании ЦИК большевиков было решено «усилить надзор над арестованными». Троих из окружения семьи было решено арестовать. Императрица прозревает значение этих перемен. «Несмотря на приближение бури, в наших душах царит мир и покой. Что бы ни случилось — на все воля Божья». С каждым месяцем, с каждым днем духовное единство в семье царя становится все крепче. Императрица Александра пишет в одном из писем в мае 1918 года: «Всегда надо надеяться. Господь так велик, и надо молиться неутомимо. Его просить спасти дорогую Родину… Вы видите, мы веру не потеряли, надеюсь никогда не потерять, она одна силы дает, крепость духа, чтоб все перенести. И за все надо благодарить…» Жалоб и отчаянья со стороны семьи не было ни в Царском Селе, нет в Тобольске, не будет в Екатеринбурге. «Государь прямо поразителен, — писала в дневнике императрица. — Такая крепость духа, хотя он бесконечно страдает за страну. Все остальные члены семьи также храбрые и никогда не жалуются… Маленький — ангел». Сама государыня поднимается на высоты духа, не подвластные ничьим козням. «Во всем воля Божия; чем глубже смотришь, тем яснее понимаешь. Ведь скорби для спасения посланы… иногда попускаются для измерения смирения и веры, иной раз для примера другим», — пишет она в апреле 1918 года.

Екатеринбург

23 апреля на смену Панкратову прибыл комиссар Яковлев. Он заявил, что срочно должен вывезти всю семью в Москву. Это было совершенно нереально. Цесаревич Алексей в эти дни крайне тяжело болел, и в это труднейшее время семье пришлось разделиться. Императору было приказано собираться, императрица решила ехать с ним. Перед отъездом сильно убивалась. Сказала: «Вы знаете, что такое для меня сын. А мне приходится выбирать между сыном и мужем. Но я решила, что надо быть твердой. Я должна оставить мальчика и разделить жизнь или смерть мужа». Еще она говорила: «Царь им необходим… Они хорошо понимают, что один он воплощает в себе Россию… Вдвоем мы будем сильнее сопротивляться, и я должна быть рядом с ним в этом испытании». При прощании лица великих княжон опухли от слез, а государь и государыня были серьезны и сосредоточенны. «Чувствовалось, что они готовы всем пожертвовать, в том числе и жизнью, если Господь в неисповедимых путях Своих потребует этого для спасения страны. Никогда еще они не проявляли к нам больше доброты и заботливости», — написал потом учитель французского языка Жильяр. В неминуемой смерти в тот момент не сомневались большинство из царственных узников. Это предчувствие было у всех, кроме цесаревича Алексея и двух младших великих княжон. Вслух об этом не говорили, но, когда Мария или Анастасия мечтали о жизни в Крыму после освобождения, их старшие сестры переводили разговор на другое. Впрочем, и у цесаревича уже в Екатеринбурге однажды вырвалось: «Если будут убивать, лишь бы не мучили!» В ночь на 26 апреля государь, государыня, великая княжна Мария и пятеро приближенных выехали в Екатеринбург. Повозки подали крестьянские, даже без сидений. Для больной императрицы на дно тарантаса набросали соломы. Снег уже таял. Ожидалось, что с часу на час тронется Иртыш, через который надо было перебраться колонне. В одном месте государь шел по колено в воде, неся Александру Федоровну на руках. 20 мая  в Екатеринбург отправляют царских детей и оставшихся в Тобольске свиту и слуг. При отъезде конвой полностью разграбил дом и даже присвоил лошадь, присланную архиепископом Гермогеном с целью отвезти детей на пристань. Едва та же «Русь» отчалила, солдаты подняли стрельбу из пулеметов, а в Тюмени местные большевики вознамерились арестовать всех прибывших из Тобольска. Только после долгих переговоров дети и свита смогли покинуть пароход и пересесть в поезд. «23 мая. Наконец они прибыли… Огромная радость была увидеть их снова и обнять после четырехнедельной разлуки и неопределенности… Много они, бедные, перетерпели нравственного страдания и в Тобольске, и в пути», — записала в дневнике государыня. Разместили арестованных в доме Ипатьева. Дом отставного горного инженера Николая Ипатьева, или ДОН (Дом Особого Назначения), двухэтажный, с небольшим узким двором, вымощенным черными плитами. Позади — маленькая терраса с выходом в сад, тоже узкий, в котором росли пирамидальная ель, несколько тополей, лип и кустов сирени, покрытых густой пылью, летевшей с улиц. Потом поочередно уводили в тюрьмы придворных, доктора, слуг, повара. Уводили и расстреливали. И вот в доме Ипатьева остались царская чета, пятеро их детей и несколько слуг. Последняя Пасха. В церковь им выходить уже запрещено. На заутреню к ним все-таки впускают священника, а 14 июля тот же молодой священник приходит к ним второй раз. Последнее богослужение, и вдруг дьякон вместо того, чтобы прочесть молитву «Со святыми упокой», неожиданно для всех и для себя тоже запел ее. Ошибка была глубоко промыслительной». «Со святыми упокой, Христе, души раб Твоих, идиже несть болезнь, ни печаль, ни воздыхание, но жизнь бесконечная», — отпевали сами себя на коленях царская семья и верные слуги, приготовляя себя к переходу в жизнь вечную. Да и то, как сказал митрополит Антоний (Грибановский), они уже «вполне созрели для вечности» и почти не принадлежали здешнему миру.

Вечность

В начале июля происходит которая уже по счету смена караула. Команду комиссара Дома Авдеева изгоняют — формально за воровство, которое те сделали нормой в доме. Но важнее то, что начинает меняться их отношение к арестованной семье императора. Подтвердились слова Жильяра, что все, кто соприкасается с государем, неминуемо подпадают под его нравственное обаяние. Николай II пишет в дневнике: «Произошла смена караула, назначается тот, кого мы приняли за доктора, — Юровский». Так впервые появляется имя одного из будущих убийц. Юровский, один из тех, кто готовил и осуществлял расправу над святой семьей, так рассказывал в 1934 году о тех кровавых событиях. «Примерно 10-го, 11-го июля мне Филипп Голощекин сказал, что Николая нужно будет ликвидировать… Мы ведь опыта такого не имели, и поэтому немудрено, что тут было немало и спешного в проведении этого дела, особенно еще и потому, что всякие опасности и близость фронта усугубляли дело. Филипп сказал, чтоб провести это более надежно и бесшумно, надо проделать это ночью, прямо в постелях, когда они спят. Мне показалось это неудобным… 15-го приступили к подготовке. Я решил взять столько же людей, сколько было расстреливаемых, всех их собрал, сказав, что надо всем к этому подготовиться. Нужно ведь сказать, что заниматься расстрелами людей — дело вовсе не такое легкое, как некоторым это может казаться. Тут ведь были не просто кровожадные люди, а люди, выполнявшие тяжелый долг революции. Вот почему не случайно произошло такое обстоятельство, что в последний момент двое латышей отказались — не выдержали характера. 16-го я приготовил 12 наганов, распределив, кто кого будет расстреливать…» Медведев (Кудрин) вспоминал в декабре 1963 года: «Юровский, Ермаков и я идем вместе в Дом особого назначения, здесь нас ждал чекист Григорий Петрович Никулин. Закрыли дверь и долго сидели, не зная с чего начать. Жарко. Ничего не можем придумать. Может быть, когда уснут, забросать комнаты гранатами? Не годится — грохот на весь город, еще подумают, что чехи ворвались в Екатеринбург. Юровский предложил второй вариант: зарезать всех кинжалами в постелях. Даже распределили, кому кого приканчивать. Ждем, когда уснут… Яков Юровский предложил третий вариант: посреди ночи разбудить Романовых и попросить их спуститься в комнату первого этажа под предлогом, что на дом готовится нападение анархистов и пули при перестрелке могут случайно залететь на второй этаж, где жили Романовы… Выбрали комнату в нижнем этаже рядом с кладовой, всего одно зарешеченное окно в сторону Вознесенского переулка, обычные полосатые обои, сводчатый потолок, тусклая электролампочка под потолком…» Другой убийца, Никулин, уточнял: «Было это примерно часиков в 11 вечера, когда мы…» В ночь на 17 июля 1918 года императорская семья (двое взрослых и пятеро детей) были расстреляны. Вместе с ними были расстреляны четверо придворных и слуг. Всего 11 человек. Сцена казни известна из следственных протоколов, со слов участников и очевидцев и рассказов непосредственных исполнителей. Все детали этого злодеяния, переданные главным участником в разное время и при отличных обстоятельствах, сходятся в том, как была расстреляна царская семья и ее слуги. Автомобиль, доставивший последний приказ об уничтожении семьи (на этой же машине планировали вывезти тела убитых), прибыл в половине второго ночи с 16 на 17 июля 1918 года. После чего комендант приказал лейб медику Боткину разбудить царскую семью. На сборы у семьи ушло примерно 40 минут, потом ее и слуг перевели в полуподвальное помещение дома, окном выходящее на Вознесенский переулок. Царевича Алексея Николай II нес на руках, поскольку тот не мог идти из-за болезни. По просьбе Александры Федоровны в комнату внесли два стула. На один села она, на другой царевич Алексей. Остальные расположились вдоль стены. Юровский ввел в комнату расстрельную команду и прочитал приговор. Вот как описывает сам Юровский сцену казни: «Я предложил всем встать. Все встали, заняв всю стену и одну из боковых стен. Комната была очень маленькая. Николай стоял спиной ко мне. Я объявил, что Исполнительный Комитет Советов Рабочих, Крестьянских и Солдатских Депутатов Урала постановил их расстрелять. Николай повернулся и спросил: «Что?» Я повторил приказ и скомандовал: «Стрелять». Первый выстрелил я и наповал убил Николая. Пальба длилась очень долго и, несмотря на мои надежды, что деревянная стена не даст рикошета, пули от нее отскакивали». Стрельба, действительно, была беспорядочной: многие, вероятно, стреляли из соседнего помещения, через порог, а пули отскакивали рикошетом от каменной стены. При этом был легко ранен один из расстрельщиков («Пуля кого-то из стрелявших сзади прожужжала мимо моей головы, а одному, не помню, не то руку, ладонь, не то палец задела и прострелила»). «Мне долго не удавалось остановить эту стрельбу, принявшую безалаберный характер, — продолжает Юровский. — Но когда, наконец, мне удалось остановить, я увидел, что многие еще живы. Например, доктор Боткин лежал, опершись локтем правой руки, как бы в позе отдыхающего, револьверным выстрелом с ним покончил. Алексей, Татьяна, Анастасия и Ольга тоже были живы. Жива была еще и Демидова. Тов. Ермаков хотел закончить дело штыком. Но, однако, это не удавалось. Причина выяснилась позднее (на дочерях были бриллиантовые панцири вроде лифчиков). Я вынужден был по очереди расстреливать каждого». 25 июля в Екатеринбург вошли белые. В доме Ипатьева они обнаружили дикий разгром и плохо замытые следы крови. На полу нашелся «Молитвослов», с которым император не расставался с юности. На помойке обнаружили Библию и пузырьки со святой водой. Здесь же нашли иконы. События преступления в СССР не разглашались в течение нескольких лет. Официальное признание было дано только в 1925 году. Такое решение было вызвано выходом в Западной Европе книги, где были изложены результаты расследования Соколова. Тогда же поручается Быкову написать о «настоящем ходе событий». Эта брошюра была выпущена в Свердловске (Екатеринбурге) в 1926 году. Тем не менее ложь большевиков на международном уровне, а также сокрытие правды от простого народа поколебали веру во власть. Это преступление и его последствия, по мнению ряда историков, стали причиной недоверия людей к правительству, которое не изменилось даже в постсоветское время. P. S. Весной 1918 года во время пересылки Царской Семьи в Екатеринбург накануне крестных страданий Великая Княжна Ольга Николаевна написала в своем письме из Тобольска: «Отец просит передать всем тем, кто ему остался предан, и тем, на кого они могут иметь влияние, чтобы они не мстили за него, так как он всех простил и за всех молится, и чтобы не мстили за себя, и чтобы помнили, что то зло, которое сейчас в мире, будет еще сильнее, но что не зло победит зло, а только любовь…» Этот текст принято считать духовным завещанием преданного, оболганного, униженного, а потом расстрелянного вместе с супругой и детьми святого страстотерпца Николая II.

Подготовил 

Александр ОКОНИШНИКОВ,

«ЧЕСТНОЕ СЛОВО»