Facebook | Город Алматы 
Выберите город
А
  • Актау
  • Актобе
  • Алматы
  • Аральск
  • Аркалык
  • Астана
  • Атбасар
  • Атырау
Б
  • Байконыр
Ж
  • Жезказган
  • Житикара
З
  • Зыряновск
К
  • Капчагай
  • Караганда
  • Кокшетау
  • Костанай
  • Кызылорда
Л
  • Лисаковск
П
  • Павлодар
  • Петропавловск
Р
  • Риддер
С
  • Семей
Т
  • Талдыкорган
  • Тараз
  • Темиртау
  • Туркестан
У
  • Урал
  • Уральск
  • Усть-Каменогорск
Ф
  • Форт Шевченко
Ч
  • Чимбулак
Ш
  • Шымкент
Щ
  • Щучинск
Э
  • Экибастуз

Рана на всю жизнь

Дата: 17 января 2018 в 20:59

Рана на всю жизнь

История алматинки Александры ЧЕРЕДНИЧЕНКО, которая в юности побывала в трёх концлагерях

— Когда началась война, мне было 13 лет. Я жила в селе Печеничено Смоленской области. С одной стороны магистраль Москва — Брест, с другой — железная дорога. Отца сразу забрали на войну, мама наша к тому времени уже умерла, мы с братом остались с мачехой — не любила она нас.
Не помню, сколько времени прошло, наверное, 1942 год был. Но в общем... поругались мы из-за чего-то с мачехой. Ох и обиделась я, сбежала из дома. Прибилась к каким-то двум женщинам, шли мы куда-то долго... А потом попала в лес к партизанам — там жили целые семьи.
Немцы организовывали карательные отряды, искали партизан. Так нас и обнаружили. Всех, кто не успел сбежать, забрали. Привезли в пересыльный лагерь, а потом поместили в вагоны и повезли. Я не знала куда. Да и вообще толком ничего не понимала: деревенская глупая девчонка, совсем одна — ни одной родной души рядом.
Это был март 1943 года. Мне еще 15 лет не исполнилось.

***

— Я попала в концлагерь Майданек в Польше. Первое, что помню, — трехъярусные нары в бараках. Я спала на самом верху.
А через три дня... Вот... Тогда страшно было... Женщин, которые были вместе с детьми, отправили на работу. В этот момент в бараки приехали немцы и стали угощать маленьких хлебом: мол, идите к нам, мы вас накормим. Детишки и пошли, а их посадили в машину, похожую на самосвал, и... больше мы их не видели. Что творилось, когда женщины увидели, что их детей увозят... Это была первая шоковая рана. Тогда я радовалась тому, что рядом со мной нет моего брата. Не знаю, почему я попала в барак со взрослыми и меня не тронули... То ли ростом была высокая.

Из-за возраста и проблем со здоровьем Александре Алексеевне трудно вспоминать.
— Вы только не перебивайте меня, иначе я потеряю мысль, — просит она. — Потом зададите все вопросы.
И тетрадочку в руки берет. Здесь вся ее лагерная жизнь, написанная от руки. Об этом она никому не говорила, но и забывать не хотела. Вот и выплескивала все чувства и эмоции на эти страницы в клеточку. А говорит со мной и будто опять возвращается туда. Задумывается. Замирает. Прикрывает лицо рукой, будто боится что-то увидеть.

***

— Ой, забыла. О чем я говорила?
— Вы говорили, что рубашки шили — полосатые, — подсказываю.
— Ах, да. Рубашки. В лагере правило было: если работа сидячая, нельзя вставать. Это было проще. А вот если, наоборот, нужно работать все время стоя, то не все выдерживали — присесть-то нельзя ни в коем случае. Провинишься, для всех одно наказание: на бегу ложись-вставай, ложись-вставай, ложись-вставай. Не смог подняться? Получай плетку. А упадешь от бессилия — добьют.
Помню, послали нас на огород капусту кольраби убирать. Если кто хоть кусочек съест и это немцы заметят — накажут всю бригаду. Так и произошло однажды. Пригнали нас к бараку, в котором мы обычно ели. Там скамейка. Положат на нее человека, руки-ноги свяжут и плетками бьют. И мне тогда попало. А после этого в ревир — лагерную больницу. За три дня не поднимешься — в крематорий.
Меня две полячки-заключенные, рядом с которыми я жила в бараке, поддерживали. Эти женщины научили меня читать по-польски и подарили мне молитвенник. Подъехала к ревиру телега, которую вместо лошадей тянули мужчины-заключенные, а на ней — большой ящик в рост человека. Заходят они в бараки и грузят в телегу всех больных по списку. А я лежу и своей очереди жду. Дошли до того ряда, где моя кровать стояла, и ушли — не брали больше людей в тот день. Я тогда не понимала, что такое молитва, просто строки из той книги польской про себя вспоминала... И снова осталась жива.

— Вы спрашиваете, что мы ели? — этот вопрос я задаю, когда младшая дочь Александры Алексеевны заносит в комнату поднос с чаем и сладостями.
— Муку каштановую, разбавленную водой, да брюкву, а в конце войны просто очистки. Представляете? С такими продуктами я дожила до 90 лет. Надо же. Никогда б не подумала...
И тут она даже неслышно смеется. Но потом опять вспоминается страшное.

***

— Из лагеря сбежали девушки-военнопленные. До сих пор не пойму, как у них это получилось — вокруг конвой стоял в три ряда. Их поймали... Поставили на аппельплаце — площади, на которой каждый день перекличку проводили, виселицы. Весь лагерь выстроили и заставили смотреть на то, как этих девчонок убивать будут. Сначала их собаками травили. Бедняги все в крови, искусанные — страшно смотреть, а голову опустишь — тут же по морде получишь. Немцы приговаривали: захотите сбежать — с вами будет то же самое. Потом их повесили.
Евреев тоже в наш лагерь пригоняли. Но они в бараки даже не попадали — сразу в крематорий. Я, слава богу, далеко от него жила.
А когда наши войска взяли Львов, в Майданеке началось повальное уничтожение заключенных. И в крематории сжигали, и в газовых камерах травили. Знаете, когда люди горят, запах в воздухе становился невыносимо тяжелым, мы задыхались от него — ходили с мокрыми тряпками на лице. Видели, как выгружали людей, погибших в газовых камерах. Их выносили и скидывали в грузовики, некоторые были сцеплены по два-три человека — наверное, они хватались друг за друга, а потом их не могли разъединить.
А я? Что я? Была, как безвалетный Харитоша — куда погонят, туда и шла, даже толком ничего не понимала — ребенок же еще, что с меня взять...

***

— Не знаю, почему меня и других заключенных немцы тогда не уничтожили, а стали гонять из лагеря в лагерь. Фашисты на мотоциклах, мы — пешком. Шли по трое — два человека (те, которые с краю) идут, третий (посередине) спит. А вокруг поля, засеянные какой-то травой — длинные трубочки с желтыми цветочками. До сих пор не знаю, что это за растение, наверное, для скота его сеяли. Мы, когда видели эту траву, с голодухи не могли удержаться — бросались в поле, срывали ее и ели. Она сочная — вместо еды и воды. Мы бежим, а немцы по нам стреляют. И я ведь тоже бегала за этой травой, пули свистели, а меня даже не ранило. Понимаете? Вот какое чудо.
Так мы дошли (даже не помню, сколько дней были в пути) до лагеря Равенсбрюк. Это потом я узнала, что он располагался на северо-востоке Германии и был крупнейшим концлагерем для женщин. Стена двухметровая, колючая проволока и земля черная-черная, чем-то засыпанная. Там я пробыла совсем недолго — нас погнали дальше. В Бухенвальд. Нас осталось совсем мало — многие по дороге погибли, в тех полях остались. В Бухенвальде нас охраняли полицаи. Среди них были все, в том числе и наши предатели, которые вместе с фашистами отступали на запад. Как же они выслуживались перед немцами...
В нашем бараке жили девушки-военнопленные. Они вроде концерт какой-то устроили — стихи читали, пели, говорили о победе. Кто-то донес в комендатуру. Весь лагерь выстроили, и целые сутки мы стояли на штрафном аппеле. Январь. Холод. На нас полосатые платья, в которых мы постоянно ходили, платки, колодки на ногах, сверху одеяло. Там, где за порядком следили полицаи, половина людей замерзли, а нас охраняли молодые немцы. Как только их начальство в сторону отойдет, они шепчут: «Топи-топи». Мол, двигайтесь, переступайте с ноги на ногу. А стоять-то нужно неподвижно, нарушишь строй — тут же накажут. Поэтому с нашей стороны мало кто замерз до смерти... Хотя всем, конечно, досталось.

***

— 12 апреля нас опять погнали в дорогу. Знаете, уже не было сил о чем-то думать. Мы были как мумии. Безразлично, убьют тебя или нет. Куда ведут, зачем? Я вообще ничего не понимала. 35 килограммов весила. Опухла с голоду — у меня лицо было круглое, как мяч, и руки как будто надутые. Гонят — иду. Вот и все. Дошли мы до реки Эльбы. А там все было заполонено отступающими немцами...
22 апреля нас освободили наши солдаты. Сказали: идите куда хотите, ищите еду. Разбились мы на группки, меня под свою опеку взяли русские девушки-военнопленные. Забрели в какой-то подвал, а там бочки с патокой, рульки колбасы. Смотрим и глазам не верим. Набрали всего и стали место для ночлега искать. Пришли в длинный барак (видимо, раньше там рыбаки жили) возле переправы — там много наших из лагеря было. Стали еду на печи готовить. Запах такой... Не передать! Наелись. Ночью крик — аж жутко. А когда рассвело, увидели мы, как много вокруг мертвых — животы у них раздуты. Наелись в последний раз... А мне те девчонки, с которыми я была, давали всего по чуть-чуть, хоть и кушать очень хотелось. Так бы, наверное, и я в том бараке осталась. В тот день у нас и вовсе все продукты солдаты забрали и выделили нам человека, который готовил на всех и приносил нам еду.

***

— А потом мы попали на советский пересыльный пункт. Нас сопровождали наши же солдаты. И давай они нам говорить: «А-а-а, вы с немцами были». Отношение, конечно... Пересыльный пункт — длинное здание, столы, покрытые красной материей. И вопросы задают: как попал в Германию? где был? кто твои родители?.. А с меня что взять — я ребенок. Там мы прожили три месяца. Первый — нас просто допрашивали. Второй — мы работали, разбирали станки на местном заводе, их отправляли в Россию. Там же и немки были, мы видели, как наши солдаты с ними крутили. Потом снова проверки. Я их прошла, дали справку и отправили домой. Мне было 17 лет.
Приехала я. И что? Никому и нигде не нужна. Сначала долго в больнице лежала — из Германии я вернулась со второй группой инвалидности. Учиться не принимали. Завербовалась и уехала ремонтировать железную дорогу Москва — Брест.
Замуж вышла. Четырех дочерей родила.

***

— У вас здесь был номер? — я смот­рю на ее левую руку.
На тыльной стороне круглый шрам и остатки синей краски — черточки, которые некогда были цифрами.
— Да, номер Р37095. Буква означала национальность. Многие считали, раз я там была, значит, немцам помогала. Нас до конца 80-х годов вообще не признавали. Только потом реабилитировали. А так все мы скрывали, что были в Германии. Я об этом даже мужу долго не рассказывала, не то что детям или посторонним...
А когда был этот номер, меня постоянно спрашивали: почему? откуда? что ты там делала? Некоторые смотрели косо. Как же мне это надоело. Я тогда в шахте работала. Пришла с работы, намочила руку и засыпала ее чем-то... Подожди, чем же я ее засыпала? Не помню уже...
— Марганцовкой, наверное, — подсказываю.
— Может, и марганцовкой. Так у меня эта рана и образовалась. Память на всю жизнь.

Оксана АКУЛОВА, фото Владимира ЗАИКИНА, Алматы

По сообщению сайта Общественно-политическая газета "Время"